July 26th, 2021

Про неотчужденный труд, образование и массовое производство

В прошлом посте , посвященном опыту коммун Макаренко, было сказано, что основой их успеха была ставка на неотчужденный производительный труд. Если сказать проще, то каждый коммунар там имел возможность не просто тупо исполнять какие-то трудовые операции – как это было принято на «обычном» производстве. Но, фактически, участвовать во всех этапах трудового процесса – т.е., процесса изменения текущей реальности – начиная с выявления цели этого изменения, и заканчивая получением конечного продукта.

Надо ли говорить, что подобные вещи кардинально меняли отношение участников коммуны к знаниям. Которые из абстрактных истин, важных только потому, что их проповедуют некие авторитеты, превращались в действительно ценную информацию. Позволяющую не просто с легкостью принимать новые технологии, но и конструировать их по мере необходимости. (То есть, заниматься изобретательской и рационализаторской деятельностью.) Отсюда неудивительно, что у членов коммуны оказывалась высокая мотивация к учебе – гораздо более высокая, нежели у «нормальных» учащихся того времени.

Однако при этом стоит понимать, что и у «нормальных» учащихся 1920-1930 годов мотивация была много выше, нежели у наших современников! (Представить, что со школьниками того времени занимались бы родители, невозможно – поскольку сами родители, как правило, имели околонулевой уровень знаний.) Поскольку даже в «нормальном» производстве того времени образованным – а точнее, знающим – было быть лучше, нежели необразованным и незнающим. Просто потому, что даже там знания давали возможность улучшить работу – см. т.н. «стахановское движение». Причина этого была в том, что технологии производства в СССР указанного времени были еще «домассовыми» - т.е., не доведенными до предела разделения труда. (При которой человек превращается в чистую производственную функцию – по сути, в живой автомат, ориентированный на одну только операцию.)

Однако по мере наращивания технологической мощи, по мере освоения самых современных – на тот момент – методов производства (крупносерийных и массовых производственных линий), ситуация начала меняться. В том смысле, что, во-первых, потребность менять что-либо в подобной системе стала снижаться: все техпроцессы теперь проектировались инженерными методами, которые (потенциально) должны были сразу достичь оптимума. А, во-вторых, в данной системе стали цениться не те люди, которые могли что-то менять, а наоборот – идеальные исполнители. (Разумеется, второе следует из первого – но его имеет смысл выделить особо.) То есть, теперь наличие «многих знаний» означало не столько высокую эффективность работы, общественное уважение и почет. Но, скорее, неудовлетворенность своим положением из-за невозможности раскрыть свой потенциал, раздражение руководства от стремления вмешательства в «отлаженную работу», ну и т.д. и т.п. Какое уж тут «стахановское движение»! (Да и изобретатели стали отображаться в общественном сознании в виде неких «чудаков», которые только мешаются под ногами у нормальных людей.)

Причем – что самое неприятное – данная особенность затронула не только «физическое» производство. Разделение труда пришло и в НИОКР, и в управленческую деятельность – где все большее значение начали играть «формальные методы». А пресловутое «творчество» - т.е., та самая потенциальная метатехнологичность – выродилась исключительно во внешние эффекты. В ту самую «креативность», которая состоит исключительно во владении наиболее «модными» (т.е., распространенными) приемами, для которых никаких реальных знаний и не нужно. Итогом данного процесса стало окончательное угасание мотивации к «реальному» обучению, замененное на мотивацию к приобретению формальных дипломов. Ну, и вследствие этого – к современному образовательному кризису. (Впрочем, этой «современности» уже более трех десятилетий.)

Однако о последнем моменте будет сказано уже отдельноCollapse )