anlazz (anlazz) wrote,
anlazz
anlazz

Category:

Фритцморген и Чернышевский

Удивительно, но свой предпоследний пост  Фритцморген посвятил не каким-то особым достижениям Богоспасаемой, и не тем ужасным делам, которые творятся в безбожной Америке – увлекая последнюю к ее неизбежной катастрофе, а роману русского писателя Чернышевского «Что делать?». Связано это с тем, безусловно положительным, фактом, что господин Макаренко решил заново перечитать указанное произведение. Разумеется, его изучали в школе — но кто в школе понимает классическую литературу? Так что желание нашего топ-блогера приобщиться к русской культуре можно только приветствовать.

Правда, стоит отметить, что и в указанном случае с пониманием приведенного произведения у него возникают некоторые проблемы. В том смысле, что, например, Фритцморген считает Николая Чернышевского «коммунистом» - и это при том, что сам же пишет о том, что в «Что делать» «практически американскую идеологию». Наверное, потому, что — как написано в данном посте – «начал работать с 16 лет». Т. е., как раз с того возраста, во время которого в школе изучают историю Нового Времени. Поскольку иначе он бы знал о том, что Соединенные Штаты 1860 годов могли рассматриваться, как наиболее прогрессивное государство своего времени – в том числе и русским революционным движением. И хотя понято, что даже тогда за указанным государством водились очевидные «грехи» в виде рабства или стремления к империалистическому угнетению иных народов — но на «общем фоне» разнообразных европейских монархий Штаты тогда смотрелись крайне привлекательно.

Например, в том смысле, что они обеспечивали своим гражданам хотя бы минимум гражданских свобод – что выглядело необычно даже на фоне Европы. Что же касается России с ее только что отмененным крепостным правом, то тут ситуация была еще хуже. В том смысле, что российское общество этого времени было обществом сословным, ориентированным на абсолютное господство дворянства во всех сторонах жизни. (Реформы Александра Второго — при всем неоднозначном отношении к ним — еще не произошли.)

* * *

На этом фоне простое признание равенства прав людей «благородного» и «неблагородного» происхождения — которое описано в романе — было актом огромного интеллектуального мужества. И та самая попытка описать свободу взаимоотношений между мужчиной и женщиной, которая показалась прогрессивной даже Фритцу в реальности была колоссальной новацией даже на фоне «прогрессивного» на тот момент буржуазного представления. (Описанные в романе Чернышевского уровень гендерного равенства был достигнут только к середине 20 века.) Впрочем, новацией новацией была тут даже сама идея описания женщины иначе, нежели в роли «романтической героини». (Напомню, что в «Что делать» Вера Павловна выступает в роли менеджера-организатора пресловутой артели, да и вообще, имеет несколько больше «свободы», нежели традиционная «возлюбленная».) Так что можно сказать, что Николай Гаврилович в данном произведении затрагивал скорее вопросы, относящиеся не к коммунизму, а к «нормальной» буржуазной демократии, которая так дорога Фритцморгену.

И, кстати, на указанном «демократическом» фоне даже пресловутый «Четвертый сон Веры Павловны» - тот самый, за который роман получил ярлык «коммунистической пропаганды» среди позднесоветских школьников – выглядит вполне органичным. В том смысле, что в указанный период многие либералы вполне могли увлекаться чем-то подобным — собственно, «коммунисты-утописты» в реальности были именно либералами, пытающимися сделать следующий шаг в плане развития идеи гражданских свобод. Разумеется, безо всякой «диктатуры пролетариата» - Боже упаси! (Да и понятия подобного тогда еще не было.) Исключительно на основании «доброй воли» людей. Кстати, забавный факт: в указанный период неоднократно предпринимались попытки практического построения данного утопического общества. Так вот – в большинстве случаев у основания данных проектов оказывались … миллионеры. (Вроде Оуэна.) Которые видели в подобном способе общежития крайне удачный способ организации жизни людей – причем, вполне соответствующий пресловутой «протестантской этике капитализма». (И да: первые утопические коммуны были созданы протестантами – т.е., той самой «силой», которая выстраивала и капитализм.) Так что в реальности показанная в романе «Что делать» картина имеет гораздо большее отношение к Соединенным Штатам 1860 годов, нежели к СССР с его колхозами.

То же самое можно сказать и про другие «не понравившиеся» Фритцу особенности. Например, про пресловутое «совместное проживание». Поскольку если бы Фритц не страдал в школьное время манией зарабатывания денег, то он бы помнил — хотя бы из школьной истории, а так же из классической литературы — что на время написания романа подобная практика была фактической нормой. Причем, это касалось почти всех социальных слоев. Скажем, для крестьян идея проживания целыми семьями в одной хижине была настолько естественной, что даже разбогатев, они не стремились делить дом на комнаты. (Впрочем, у подавляющей их части такой возможности просто не было.) То же самое можно сказать и о рабочих — большинство которых еще в начале ХХ века не могло позволить себе снимать отдельное жилье. (Речь идет о России — но в 1860 годах указанная особенность была распространена повсеместно.) В итоге десятки людей теснились в одной небольшой комнате –и это было еще хорошо, поскольку другие делали то же самое в подвалах и на чердаках.

Впрочем, в указанный период даже относительно обеспеченные лица часто старались снимать комнату на два-три человека. По той простой причине, что цена на жилье было очень и очень велика — и данный способ позволял сэкономить немало средств. (Вот семейным да, приходилось ужиматься — и снимать комнату целиком.) И лишь небольшая часть населения — не более 10-20% в развитых странах — могла себе позволить «собственное жилье. (Кстати, в большинстве своем не собственное — а наемное, настоящих домовладельцев было очень мало.) Поэтому столь ненавистные для Фритца общие комнаты на несколько человек были на указанный период для большинства объектом недостижимых желаний – ведь в них было просторно, светло и тепло. (Намного лучше, нежели в тех каморках и на чердаках, где обычно обитали швеи и прочие представители низших слоев населения.)

* * *

Таким образом Фритцморген, рассматривая описанное в романе «Что делать» положение, не желает сравнивать его с тем, что творилось на момент написания книги. (1863-1864 годы.) Когда у большей части населения не было ни элементарных гражданских прав, ни элементарных средств к существованию. На этом фоне его претензии к тому, почему же Николай Гаврилович вместо устройства своей «утопии» занялся борьбой за права крестьян, выглядят совершенно неудивительными. Ну, не знает – или не желает знать – человек, в каком положении находилось большинство «временнообязанных» после формальной отмены крепостного права. (В том смысле, что они были так же обязаны платить оброк и даже отрабатывать барщину помещику —но при этом еще и платить «выкупные платежи».) Поэтому и считает борьбу против этого чем-то второстепенным – ну, типа нынешней «борьбы» господина Навального и его подручных «за все хорошее против всего плохого». Тогда, как в реальности это была борьба честного и умного человека за то, чтобы дать другим людям право быть людьми…

И, кстати, говорить о создании пресловутых артелей до того момента, как указанное крестьянское положение будет снято, так же довольно бессмысленно. Поскольку стоит понимать, что в ситуации, когда почти все заработанные крестьянином деньги уходят на выкуп помещику, говорить о существовании массового рынка – на который и может работать артель – невозможно. Так что описанная в «Что делать» модель относится, скорее, к той гипотетической ситуации, которая должна наступить при удаче борьбы за освобождение крестьянства. То есть, тогда, когда страна окажется хоть как-то сравнимой в плане возможностей для большинства с теми же Соединенными Штатами.

Другое дело, что в реальности достижение данного состояния в условиях, присущих Российской Империи, вряд ли возможно. (Что связано и с природно-климатическими условиями, и с особенностью международного положения страны, заставляющей ее тратить огромные средства на поддержание системы обороны.) Поэтому и утопия Чернышевского нереализуема – равно, как и другие идеи народнического движения. (Которое именно поэтому и потерпело поражение.) И реальную возможность большей части населения почувствовать себя людьми обеспечили совершенно иные люди. (Скажем, те же «выкупные платежи» были отменены после революции 1905 года.) Однако в своей борьбе они опирались на тот «фундамент», что был создан предыдущими генерациями революционеров.

Собственно, именно отсюда проистекает ценность образа Рахметова – как одного из «прототипов» тех «русских мальчиков», которые своей деятельностью не смогли достичь политического результата, но при этом породили более рациональных и более успешных последователей в виде социал-демократов, а затем – и большевиков. Которые, кстати, смогли решить и «либерально-демократические» задачи, стоящие перед страной – вроде ликвидации сословного общества и превращении России в республику. Ну, а самое главное – избавить ее от описанных выше «естественных ограничений» в виде низкой биологической продуктивности и связанной с этим невозможности создания «нормальной» (т.е., капиталистической) системы индустриального производства.

* * *

Впрочем, тут мы уже уходим от поставленной темы. Поэтому вновь вернемся к Фритцу и особенности восприятия им романа «Что делать». И укажем, наконец, самое главное – а именно то, что все описанное выше прекрасно показывает,в чем же состоит основная проблема правых в плане миропонимания. (Вменяемых правых.) Это, разумеется, воинствующий антиисторизм — т. е., полное незнание и непонимание тех условий, в которых происходят те или иные процессы. (Впрочем, часто «непонимается! не только время, но и место,) И вообще, любимый прием правых — это примерка той или иной ситуации «на себя». (Собственно, сам Фритц так постоянно пишет—«я бы сделал так».) На этом фоне ожидать от него понимания автора, который писал полтора столетия назад, было бы странным. Впрочем, Фритцморген в этом плане еще адекватен – наиболее уверенные в своей правоте правые смело объявляют, скажем, всю русскую классику неадекватной и ненужной. Дескать, о чем там писали эти самые Толстой и Достоевским…

Ну, и разумеется, они этот антиисторизм любят приписывать всем остальным. Скажем, отсюда проистекает «правый миф» о том, что левые не любят указанного выше Достоевского. Ну да — он же о революционерах плохо писал, значит враг! Про то, что каждое произведение нужно рассматривать в соответствующем контексте, правые, разумеется, не задумываются. А уж представление о том, что в контексте надо рассматривать вообще все имеющиеся ситуации – и, например, то, что было прогрессивным еще вчера, завтра может оказаться архаикой – для них оказываются вообще невозможным. (В итоге они не могут понять: почему же коммунисты считают буржуазную демократию прогрессивной в том же 19 веке – но уже в середине 20 столетия видят в ней лишь тормоз к реальному прогрессу.)

Впрочем, это уже совершенно иная тема, рассматривать которую надо отдельно.

P.S. Кстати, забавно — но реальные примеры успешных коммун действительно существовали –и существую по сей день. Скажем, те же кибуцы в свое время оказались крайне эффективными в тех условиях, в которых реализовывались – настолько, что «еврейские киббуцники» смогли в свое время серьезно потеснить на палестинском рынке арабов с их «классической» частнособственнической системой. Другое дело, что потому для данного народа нашлось занятие более «прибыльное»: быть «передовым отрядом» США на Ближнем Востоке (с соответствующим финансированием) – поэтому от указанной практики и отказались. Но до того «еврейские колхозы» работали вполне успешно. Впрочем, и советские от них не отставали...

Tags: Российская Империя, Фритцморген, литература, постсоветизм, прикладная мифология
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 133 comments