anlazz (anlazz) wrote,
anlazz
anlazz

Categories:

Вторая Великая Революция.


«…Что совершенная форма научного построения общества – это не просто количественное накопление производительных сил, а качественная ступень – это ведь так просто, – ответил Дар Ветер. – И ещё понимание диалектической взаимозависимости, что новые общественные отношения без новых людей совершенно так же немыслимы, как новые люди без этой новой экономики. Тогда – понимание привело к тому, что главной задачей общества стало воспитание, физическое и духовное развитие человека. Когда это наконец пришло?
– В ЭРМ, в конце века Расщепления, вскоре после ВВР – Второй Великой Революции...» И.А. Ефремов. «Туманность Андромеды».


«Туманность Андромеды», самое знаменитое произведение Ивана Антоновича Ефремова вышло в 1957 году. В том самом году, когда королевской «семеркой» на орбиту Земли был поднят первый рукотворный спутник. В этом свете роман, во многом посвященный теме космических полетов, рассматривался, как удивительно совпадающий с реальным настроением общества – так же рвущегося открывать «пыльные тропинки далеких планет». А общество «Туманности» - само собой представлялось, как дальнейшее развитие советского общества 1957 года. Ну, и само-собой, под Второй Великой Революцией не могло подразумеваться что-то, отличное от Великой Октябрьской Социалистической Революции, сорокалетие которой так же праздновалось в 1957 году. В самом деле, разве не логично – что именно то событие, которое создало советский мир образца середины 1950 годов, является поворотным моментом Истории.

Правда, оставалась загадочное определение «Вторая». Надо отметить, что Революция 1917 года в это время почти официально считалась второй – вслед за событиями 1905 года. Так что с «официозом» проблем не было. Но при внимательном чтении мог возникнуть вопрос – ведь, исходя из названия (Вторая Великая), первая Революция так же должна быть Великой. А относить это наименование в революции 1905 года, закончившейся неудачей, более чем странно. Для объяснения данного несоответствия, разумеется, приберегался «второй вариант» с нумерованием революций: дескать, первая Великая – это Великая Французская революция, именно за ней Революция 1917 года оказывается Второй.

Правда, и это объяснение страдало некоторой натяжкой. Ну, в самом деле, французская революция была буржуазной, зачем ее рассматривать в плане построения коммунизма? В таком смысле логично было бы вести нумерацию с более «ранних» буржуазных революций, например, с английской (хотя бы той, когда отрубили голову несчастному Карлу I) или даже Нидерландской. Ведь, по сути, Революция 1789 года является всего лишь одной из длинного ряда европейских буржуазных революций, причем не начинающей и не завершающей его. Нет, конечно для французов ВФР значит многое – все же многие институты современного французского государства были созданы именно ей. Но для остального мира единственное реальное значение ее даже не столько в пресловутых «Liberté, Égalité,  Fraternité», сколько в том, что она стала началом наполеоновских войн и последующих во время их и после «перекроек» карты Европы.

И следовательно, несмотря на все свое значение, Великая Французская Революция вряд ли может рассматриваться, как «первая» в упоминаемом значении. Тем самым, «гипотеза» о том, что Иван Антонович подразумевал под «Второй Великой Революцией» Великую Октябрьскую вряд ли может быть принята, как верная. Впрочем, еще более важно то, что, при всех очевидных достижениях Революции 1917 года, вряд ли можно сказать, что после нее «главной задачей общества стало воспитание, физическое и духовное развитие человека». Нет, конечно, в системе воспитания был совершен огромный прорыв – страна обрела индустриальную систему образования. Но, при всем уважении к ней, вряд ли можно утверждать, что главной задачей ее стало физическое и духовное развитие человека. Скорее можно утверждать, что задача новой системы образования состояла в получении множества высококвалифицированных работников –хотя и в плане физического и духовного воспитания были очевидные достижения.

* * *

Однако если под Второй Великой Революцией подразумевалась не Великая Октябрьская революция, то что же тогда? И вообще, имеет ли смысл данный вопрос – не бессмысленна ли попытка понять, что имел в виду автор художественного произведения под той или иной фразой? В общем, не является ли данная постановка вопроса чисто литературоведческой проблемой?

Отвечу вначале на второй вопрос. Мне кажется, что вопрос о Второй Великой Революции выходит далеко за рамки «ефремоведения». Дело в том, что Иван Антонович является не просто одним советских писателей-фантастов. И речь тут вовсе не о степени его  таланта – хотя уж в нем-то Ефремову не откажешь.  Речь идет о другом – о том, что Ефремов является одним из величайших диалектических материалистов нашего времени, человеком, не просто владевшим методом диалектики, но и существенно расширившим ее применение, выведшим это метод за рамки чистой философии в область палеонтологии, биологии и науки об обществе. На самом деле, это очень редкое свойство для ученого – к сожалению, наука требует от человека настолько высокого знания логики, что для диалектики у него просто не «остается места».

Особенно важен этот момент в понимании развития общества. Дело в том, что как раз этот момент – диалектическое представление о социуме – является ключевым в методологии марксизма, именно он придает ему огромную предсказательную силу. Основная проблема тут, как уже сказано выше, отсутствие людей, способных работать с этим диалектическим представлением. Иван Антонович тут выступает, как редкое исключение. Я уже неоднократно писал об особенностях работы этого «писателя-фантаста», а на самом деле, одного из величайших мыслителей современности. Поэтому повторяться тут не буду. Отмечу лишь, что все вышесказанное приводит к тому, что созданные им «миры» следует считать не придуманными в классическом понимании, а «вычисленными», «открытыми», как довольно вероятный вариант развития человечества. Вопрос о том, почему это развитие было выражено в форме фантастических романов, можно опустить (хотя можно и намекнуть, что в противном случае количество знающих об этом было бы меньше на порядок).
Следовательно, нам сейчас, в момент величайшего кризиса всего – в том числе и науки об обществе – следует воспользоваться идеями Ивана Антоновича, ка
к редким даром «диалектического моделирования» и постараться понять «ефремовскую социодинамику». Но раз так – то значит, предположение Ефремова о Второй Великой Революции является не плодом воображения писателя, а результатом длительной работы ученого-диалектика. В свою очередь, принятие этого утверждения позволяет сделать крайне интересные выводы в рамках ефремовской «диалектической модели», выходящие очень далеко за пределы не только литературоведения, но и «традиционного» диалектического материализма (марксистского типа). В частности, оно позволяет предположить, как будет развиваться общество в «послереволюционной динамике», после того, как произойдет социалистическая революция.

* * *

Для этого нам, прежде всего, следует понять, что социалистическая революция (и, в частности, Великая Октябрьская), кардинальным образом отличается от «привычных» буржуазных революций. Этот момент, в общем-то, так же не является секретом – его отмечают многие современные мыслители, от С. Кара-Мурзы до Кургиняна (последний, несмотря на основательно подмоченную репутацию, все же является очень «сильным» мыслителем, вне зависимости от политической продажности). Однако большинство исследователей делают акцент на внешних отличиях, в то время, как основная разница кроется очень глубоко. Дело в том, что буржуазная революция – например, Великая Французская революция 1789 года, не устанавливает и не создает капиталистических производственных отношений. Это может показаться странным – но и буржуазия, и пролетариат прекрасно существовали до того момента, как гильотина лишила Людовика XVI его верхней части тела. Более того – несмотря на декларируемое господство аристократических ценностей французская буржуазия имела прямые выгоды от существовавшего государства. Если даже исключить коррупцию – впрочем,  зачем ее исключать, получение государственных подрядов на очень выгодных условиях было неплохим подспорьем для капиталистов – то многие их буржуа, особенно крупных, превосходно чувствовали себя при королевской власти.

Взять, например, знаменитые королевские мануфактуры (из которых самая знаменитая – королевская мануфактура Гобеленов), что создавались королевским двором на считавшихся «стратегическими» направлениях. При этом владельцам мануфактур предоставлялись всевозможные привилегии и преференции (так что «петровский абсолютизм» в России в этом случае был не оригинален, он использовал те же самые методы, что и другие европейские государства). То же самое можно сказать и о банках, выступавших одним из важнейших элементов существующего общества при постоянной нужде «двора» в кредите. Однако, помимо «крупного» неплохо себя чувствовал и всевозможный «средний бизнес» - можно вспомнить хотя бы комедии Мольера, показывающие вполне достаточную жизнь всевозможных мещанских слоев (а, равным образом, и жизнь самого Мольера).

До определенного времени феодальные пережитки буржуа не особенно мешали, более того, тот же Мольер представил нам и прекрасный пример того инструмента, который буржуазия использовала для дальнейшего улучшения своего положения. (Речь идет о «Мещанине во дворянстве»). На самом деле, получение дворянского титула разбогатевшим представителем «третьего сословия» представляло собой распространенный «сюжет» «дореволюционной» Франции. То есть, несмотря на наличие абсолютной монархии, французская буржуазия процветала, росла и развивалась.

Понятно,  что рано или поздно, но капиталисты «доросли» до того момента, когда их уже перестало устраивать существующее положение вещей. И что они захотели приобрести максимальную полноту власти, вырвав ее из слабеющих рук феодальной аристократии. Равным образом можно понять и то, что указанное выше «дореволюционное великолепие» было доступно только относительно богатым представителям «третьего сословия», основная же масса его, включая и самую угнетенную часть – крестьянство – чувствовало себя при монархии не сказать, чтобы замечательно. Но это будет уже излишне – на самом деле, тут нет смысла подробно рассматривать Великую Французскую Революцию и ее действующие силы. В свете поставленной темы  нам важен всего один момент – то, что ВФР вовсе не порождала новых производственных отношений, а лишь устраняла некоторые помехи для дальнейшего развития их.

* * *

В случае же Русской  Социалистической Революцией 1917 года все обстояло совершенно по-другому. В отличие от буржуазной революции, лишь завершающей процесс формирования капиталистической формации, так сказать, ставившей последнюю точку над «i», Революция 1917 являлась началом коммунистического развития. Самым что ни на есть первым. Конечно, можно попытаться найти «зародыши» социалистических и даже коммунистических отношений в предшествующих формациях (Например, нахождение «протосоциализма» в крестьянской общине является одним из самых любимых занятий в постсоветском левом сообществе.) Однако при всем прочем, сравнивать их с реально существовавшими развитыми буржуазными отношениями в «дореволюционном» французском (или, скажем, английском) обществе смешно. Для российского общества «образца 1917 года» даже буржуазные отношения являлись новыми и прогрессивными, существовавшие же остатки «крестьянской общины» стремительно разлагались, приводя к распаду «мiра» на «кулаков» и «бедноту». Предположить, что система с подобными свойствами способна породить что-то новое, бессмысленно.

Именно поэтому мы можем начать отсчет развития коммунизма именно с момента свершения Социалистической Революции. Более того, «отсекая» «крестьянскую тему», следует заключить, что основателем «новых порядков» в стране выступал – совершенно по Марксу – пролетариат. И уж затем, через его воздействие на основную крестьянскую массу, началось внедрение социалистических отношений в деревне. Впрочем, построение социализма в России - это отдельная большая тема, которой я уже не раз касался, и буду касаться еще. Тут же отмечу только, что если и искать этому процессу «аналог» в Истории, то он больше похож не на буржуазные революции, как таковые, а на события, происходящие в т.н. «периоде Реформации/Контрреформации», когда происходило выделение «третьего сословия» в отдельную историческую силу. Однако и данная аналогия будет верна только очень условно.

Но, тем не менее, она позволяет прояснить смысл Второй Великой Революции. В самом деле, если буржуазные революции являлись не началом, а «венцом» длительного исторического процесса, окончательно утверждавшие давно уже установившийся «порядок», то нечто подобное можно сказать и про новую формацию. Ведь очевидно же, что процесс ее создания не может происходить практически мгновенно, с момента принятия первых декретов, или с момента окончания Гражданской войны. Более того, следует учесть, что процесс формирования новой, неэксплуататорской формации есть процесс по определению более сложный, нежели «простая» смена формы эксплуататорского строя. В связи с этим вполне резонно полагать, что для подобной операции потребуется довольно значимое время.

Конечно, тут следует делать поблажку на «ускорение времени» - формирование каждой последующей формы общества занимает меньшее время (в связи с понижением уровня энтропии), но все равно, изменения подобного рода должны продолжаться достаточно долго. И все это время одновременно с элементами «нового мира» неизбежно должны существовать элементы старого. И вот тут мы подходим ко крайне интересной ситуации – вполне возможно состояние, когда «локус» будущего общества уже достаточно хорошо развился и вполне готов перейти в «полноценную» формацию. Но и «остатки прошлого» могут обладать достаточной силой для того, чтобы выступать против изменений. То есть, мы приходим к ситуации, аналогичной той, что существовала перед Великой Французской Революцией, когда французский капитализм уже «не помещался» в «скорлупе» монархического режима (что ранее прекрасно служила для его же защиты).

Конечно, очень хочется надеяться на то, что это противостояние способно разрешиться относительно мирно – и прошлое способно мирно уйти. Но уверенности в однозначности этого пути нет. В конце концов, тот же капитализм в разных условиях утверждался по разному – в одних случаях удалось обойтись относительно «малой кровью» (например, в Германии, где буржуазная революция 1848-1849 годов прошла мирно), в других – как в той же Франции – дело обстояло по другому. Но в любой случае – даже если дело произойдет в самом мягком варианте – можно будет говорить о событии, аналогичных «классическим» буржуазным революциям. Именно его и можно рассматривать, как Вторую Великую Революцию, следующую за первой Великой – Великой Октябрьской.

* * *

Если – возвращаясь к началу - применить данную схему по отношению к «реальности 1950 годов», то есть к тому времени, когда писалась «Туманность Андромеды», то можно получить вполне конкретный механизм реализации. Революция 1917 года породила мощный поток, направленный на преобразованием мира, на «коммунизацию» общества. Изменение экономической структуры общества позволило реализоваться немыслимым до этого формам преобразования человека, формирования нового человеческого сознания. Одной из высших форм проявления этого процесса является коммуна А.С. Макаренко – не просто педагога-новатора, но человека, полностью изменившего педагогический процесс, разом обесценившего все предыдущие методики. Однако и помимо Макаренко образовательный прогресс Страны Советов, за два десятилетия прошедшей тот путь, на который развитым странам потребовались столетия, оказался колоссален. Можно сказать, что именно в этот период были сделано несколько фундаментальных открытий в области педагогики, которые, в идеале, могли бы стать основанием для формирования члена нового общества.

Но одновременно с этим можно отметить и то, что совершить прямой «прыжок в будущее» советскому обществу не удалось. Необходимость иметь дело с малообразованной и инертной крестьянской массой – которая изначально составляла большинство населения страны – привело к появлению весьма специфической формы управления – партийно-номенклатурной. На самом деле, пресловутая номенклатура не являлась результатом какого-либо заговора или устремлений неких «нехороших» лиц. «Власть партии», которая так «напрягает» всевозможных «неавторитарных левых», являлась всего лишь следствием низкого уровня развития страны, в которой подавляющая часть людей были необразованными или слабообразованными. В этом плане наличие «авангарда пролетариата» - что реально на 90% состоял из самых образованных и активных рабочих – являлось «не багом, а фичей», т.е. способом, благодаря которому рабочие и крестьяне не смогли «упустить» свои интересы, обманутые любыми «новыми господами».

Впрочем, разбирать социодинамику послереволюционной России надо отдельно. Пока же следует заметить, что советскому обществу удалось крайне эффективно разобраться с огромным числом существующих проблем и выйти на «восходящую прямую». При этом социум кардинальным образом изменялся, перестраиваясь в «индустриальную форму», с приоритетом высокоорганизованного производства. Однако по мере этого развития указанная выше потребность в специальном «авангарде» естественным образом начала отмирать. Условно говоря, если крестьянину «образца 1921 года» надо было долго и упорно объяснять все, что находится за пределами его огорода (от пользы трактора до смысла всеобщего образования), то для рабочего «образца 1951 года» это уже было не нужно. Данный рабочий сам, без помощи парторга, мог читать не только передовицы в «Правде», но и статьи в «Науке и  жизни». И он сам прекрасно понимал, почему переход на передовые технологии повышает его уровень жизни и зачем необходимо освоение целины или запуск спутника.

Более того, этот рабочий сам мог приложить усилия к усовершенствованию производства – т.н. рационализаторские предложения в советское время буквально засыпали патентные ведомства (а еще больше их просто внедрялось «явочным порядком», не патентуя). Эти рабочие и специалисты могли сами по себе, без «воли обкома» заниматься созданием достаточно сложных вещей. В свое время я опубликовал несколько статей из журнала «Радио» 1950-60 гг. о том, как радиолюбители радиофицировали, а затем телефицировали города и села по собственной воле и в свое свободное время. Дело доходило даже до создания любительских телецентров, выступавших однозначным «хайтеком» своего времени. И, главное, следует понимать, что эти радиолюбительские инициативы – всего лишь эпизод. Если взять другие журналы, посвященные другим отраслям – то там обнаружится подобная картина. Можно сказать, что в послевоенное время «низовая инициатива» «била ключем».

Разумеется, это не означает, что данное явление было присуще всей экономике страны. Нет, конечно, огромная часть населения продолжала существовать в рамках прежней, отчужденной парадигмы. Но эта часть была много меньше, чем тридцать лет назад, и к тому-же, она утратила всякое значение – если в 1920 годы мещанин еще мог указывать «коммунару», что стоит и что не стоит делать (в отсутствии возможности «диктатуры пролетариата», т.е. силового подавления, естественно), то теперь он явственно осознавал свою «неполноценность», вторичность. Это означало, что «время авангарда» завершилось – теперь «коммунистические отношения» не нуждались в особой «партийной концентрации», можно сказать, что они равномерно распределялись по всему обществу. И, следовательно, существование «отдельных коммунистов», выделенных из общества в целом в особую «партию» становилось все более и более абсурдным.

* * *

Но, к сожалению, изменить структуру общества с «партийно-номенклатурного социализма» на социализм «общенародный» было очень тяжело. Причем, следует сказать более – данная структура, будучи на начальном этапе однозначно прогрессивной, теперь становилась не просто мешающей развитию – она становилась регрессивной. «Агрессивно-регрессивной», если можно так сказать. Дело в том, что тем дальше – тем меньше общество нуждалось в партии, и соответственно, тем меньшие требования к ней предъявлялись. Любимое сталинистами «разложение партии» началось не потому, что «после смерти Сталина в партии расплодились предатели». Нет, настоящей причиной этого стал тот момент, что от партии просто перестало что-то серьезно зависеть: если в 1920-30 годы любое неправильное действие означало катастрофу с огромными потерями, в том числе и людскими, то теперь «мощность» общественного производства могла легко их «демпфировать». Так, советское общество легко «отдемпфировало» все странности правления Никиты Сергеевича (на самом деле, у него было немало и заслуг, но и ошибок тоже было немало), не говоря уж о деятелях «пониже».

При всех положительных чертах, этот момент означал то, что с данного момента «отбор в партию», в том числе, и на руководящие посты, стал гораздо менее строгим. Более того, чем дальше, тем больше в ней становилось банальных карьеристов и демагогов, не умеющих ничего, кроме «пролезания наверх». (Пока, как известно, подобный тип не оказался господствующим в партийном аппарате). Но еще раз отмечу – все это не было результатом заговора или какого-нибудь иного воздействия – нет, напротив, это совершенно естественный и предсказуемый процесс.

Подобное положение –  возрастающее несоответствие все более совершенствующего общества (превращающееся из общества необразованных крестьян в общество грамотных рабочих с перспективой стать обществом специалистов) и становящейся ненужной и начавшейся разлагаться партийно-номенклатурной структурой действительно могло привести к возникновению ситуации, сходной с революционной. Причем «естественного» разрешения ее следовало ожидать менее всего – поскольку партийная верхушка, как таковая, нуждалась в высокой квалификации работников (перейти к сознательной архаизации общества для нее означало проиграть в Холодной войне, чего, разумеется, никто не хотел).

Как должно было разрешиться это противоречие – вопрос отдельный.  Надо понимать, что социалистическое общество, само по себе, гораздо менее энтропийное, нежели эксплуататорские формации. И, следовательно, склонность его к насилию намного ниже, нежели у последних. Именно поэтому можно с высокой степенью уверенности утверждать, что разбиение «скорлупы старого» не способно стать основанием для массовых беспорядков и уж тем более большой крови. К сожалению, у нас нет реального опыта «коммунистического восстания» против «номенклатурного социализма», однако мы вполне можем привлечь опыт противоположного свойства – «консервативной революции» 1980 годов. Дело в том, что одна сторона – как раз «номенклатурный социализм» тут присутствует. Вторая же сторона, по умолчанию регрессивная и архаизирующая – и, как следствие, намного более энтропийная и склонная к насилию сила «сторонников демократии», не сравнимая по этому параметру с гипотетической стороной «прокоммунистической революции».

И все же, смена якобы «коммунистических», а на деле, партийно-номенклатурных режимов произошло удивительно мирно. Пресловутые «цветочные революции» оказались похожими скорее на народные гуляния, нежели на действия, направленные на смену общественного строя. Например, в том же СССР «антикоммунистическая революция» привела к гибели всего трех человек (погибших от собственной глупости). Причем эксперимент оказался поставлен прошел чуть ли не с «лабораторной чистотой» - через два года, в той же стране, с теми же людьми гораздо менее масштабные действия привели к сотням, если не тысячам погибших. Что позволяет утверждать, что мирное течение «августа 1991 связно только с особенностями политической системы.

* * *

В общем, можно заключить, что Вторая Великая Революция – в представлении Ефремова – могла заключаться в «сбросе» обществом остатков партийно-номенклатурного режима, в отказе от идеи «особого авангарда», «партийной элиты» и переходу к подлинно социалистическому устройству общества. Как и когда должен был произойти этот момент – писатель, разумеется, не указывал. Разумеется, он не мог – что вполне понятно - и явно указать характер Второй Великой Революции. Однако он предсказал главное – изменение отношения общества к человеку, которое являлось результатом окончательного отказа от «элитарной модели». Если до этого с древних времен весь мир существовал для исполнения воли «лучших», то теперь «лучшими» становились все члены общества. И это резко переворачивало все существующие системы ценностей. Теперь становилось ясно, что «не человек для субботы, а суббота для человека» - т.е., то, что вся существующая общественная система существует для развития каждого члена общества.

И именно этот момент оказывался базовым для дальнейшей, уже коммунистической эволюции, в которой развитие личности диалектически вели к развитию общество – и наоборот.  Как писал Ефремов в одном из последующих своих произведений (когда стало уже понятно, что в ближайшее время ВВР не стоит ожидать):
«…Чем сложнее общество, тем большая в нем должна быть дисциплина, но дисциплина сознательная, следовательно, необходимо все большее и большее развитие личности, ее многогранность. Однако при отсутствии самоограничения нарушается внутренняя гармония между индивидом и внешним миром, когда он выходит из рамок соответствия своим возможностям и, пытаясь забраться выше, получает комплекс неполноценности и срывается в изуверство и ханжество. Вот отчего даже у нас так сложно воспитание и образование, ведь оно практически длится всю жизнь. Вот отчего ограничено «я так хочу»и заменено на «так необходимо»…» Иван Ефремов. «Час Быка».
Это означало, что произошедшие (вернее, не произошедшие) изменения не привели к отказу Ивана Антоновича от своей «модели». Более того, он по прежнему полагал, что произошедшая Первая Великая Революция (1917 года) является базисом для будущих изменений. В том же «Часе Быка», несмотря на все понимание опасности «номенклатурного реванша», он писал:
«— Кто же был первым на этом пути? Неужели опять Россия? — заинтересовалась Эвиза.
— Опять Россия — первая страна социализма. Именно она пошла великим путем по лезвию бритвы между гангстеризующимся капитализмом, лжесоциализмом и всеми их разновидностями. Русские решили, что лучше быть беднее, но подготовить общество с большей заботой о людях и с большей справедливостью, искоренить условия и самое понятие капиталистического успеха, искоренить всяческих владык, больших и малых, в политике, науке, искусстве. Вот ключ, который привел наших предков к Эре Мирового Воссоединения…»

Об этой надежде не стоит забывать и нам...
Tags: Иван Ефремов, революция, теория
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 60 comments