anlazz (anlazz) wrote,
anlazz
anlazz

Общество, номенклатура и диалектика. Часть 2.

Самая известная ошибка, возникающая при рассмотрении советского общества – это полагание его базисной структуры неизменной. Именно базисной – потому, что  не замечать видимых изменений могут лишь самые дремучие антисоветчики (те самые, что находили в 1980 годах «чекистов» и «большевиков»). Но многие даже достаточно адекватные люди слабо представляют, как сильно различалось советское общество в разные периоды своей истории.

Это связано с несколькими причинами: например, с тем, что основной пик изменений пришелся на 1920-1950 годы, а сознательная деятельность почти всех наших современников началась много позднее. А также с тем, что большинство теорий и моделей, описывающих общественное устройство (включая классический марксизм) было разработано для совершенно иных типов общества. Впрочем, подобное же можно сказать и про подавляющее количество художественных произведений. Даже тех, что показывают советский период: ведь авторы их ориентировались именно на «классические» образцы, которые создавались для совершенно иных эпох.

Именно поэтому, рассматривая советское общество, наши современники допускают неизбежную ошибку: полагают, что человек в нем одинаково вел, чувствовал и думал все время, начиная с 1917, и заканчивая 1980 годами. Разумеется, это неверно. Хотя бы потому, что подавляющая часть людей раннесоветского времени (1920, и, отчасти, 1930 годы) существовала в условиях традиционного хозяйства. Это формировало особый психологический склад человека, идеально приспособленный к тяжелому и неблагодарному (из-за климатических проблем), но зато – «устоявшемуся», крестьянскому труду. Впрочем, и жизнь среднего горожанина, за исключением обитателей столиц, во многом, подчинялась именно подобному ритму (огород и скотину горожане массово держали вплоть до 1960 годов).

Однако следует понимать, что и модернизированные слои раннесоветского общества испытывали на себе влияние этой огромной традиционной массы. Это выражалось, например, в низком уровне грамотности общества 1920 годов - ведь большинство рабочих рекрутировалось из тех же крестьян. В данной ситуации большинство информационных механизмов работало несколько иным образом, нежели в современном мире: в частности, очень важными были «личные контакты» и «личный авторитет». (Подобная особенность приводила к забавным явлениям: например, в «цитадели» традиционного мира – селе, очень часто представителями советской власти или председателями колхозов оказывались бывшие кулаки – локальные «авторитеты»).

Именно поэтому для советского общества этого времени партия – имеется в виду ВКП(б) - представляла собой не просто органичное, но и крайне необходимое явление. Партия, включавшая в себя наиболее авторитетных и образованных (любой образованный человек в данном обществе рассматривался, как «авторитет») рабочих представляла собой прекрасный инструмент для согласования интересов «народа» и «власти». Прием, с одной стороны, подобная партия позволяла рекрутировать людей «из масс» в систему управления. А с другой – давала возможность партийным рабочим на равных разговаривать со всевозможных начальством (именно ради этого  которого партийность большинства руководителей становилась обязательной). Разумеется, система имела и огромное количество недостатков, но на тот момент эти недостатки были несущественны по сравнению с тем, что данная система давала.

* * *

А давала она, помимо всего прочего,  огромные возможности для мобилизации масс, необходимые для модернизации страны. Итогом этого стало то, что можно назвать «взрывным созданием» целых отраслей промышленности. Т.е,  превращение страны преимущественно аграрной в страну аграрно-индустриальную, а затем – и в чисто индустриальную, ставшую второй экономикой мира. Помимо чисто количественных изменений, вроде увеличения в разы (а то и на порядки) выпуска той или продукции («У нас не было автомобильной промышленности. У нас она есть теперь»), данное изменение означало структурную перестройку всего общественного организма. Последнее же вело к  изменению психологии советского человека. В этом плане, прежде всего, следует сказать о массовом образовании, крайне короткое время охватившем всю страну. Наверное, нигде больше не было столь быстрого и эффективного «вытаскивания» людей на свет знания.

Причем, речь шла не просто о массовом привитии «грамоты» (способности читать и писать), а о получении доступа к системному знанию (пусть и в урезанном варианте). Именно в этом состоял переворот – Вселенная из некоей сакральной конструкции, где «зона понимания» заканчивалась даже не за околицей села, а за воротами собственной избы – превращалась во вполне познаваемый «механизм», поведение которого, в принципе, можно предсказывать и даже корректировать. Понятно, что данный механистический подход  не соответствует нашим современным представлениям, но на тот момент это был огромный прорыв. Он показывал мощь человеческого разума и его способность менять реальность.  В итоге Советский Союз получил настоящий взрыв научно-технического творчества масс, начиная от авиации и заканчивая агрономией. Опять же, для нас тяжело представить происходящее тогда, когда человеческий разум освободился из-под векового груза традиций, и принялся активно изменять мир. Однако следует понимать, что этот процесс имел, несомненно, «автокаталитический» характер: чем больше людей вовлекалось в научно-техническое творчество, тем легче шел процесс модернизации страны, тем большее преимущество получали самые современные отрасли промышленности.

В 1950 годах эта тенденция достигла своего пика, позволив реализовать невозможные – по всем традиционным представлениям – проекты, типа ракетно-космического, ядерного или «электронного» (массовое внедрение электроники во все отрасли народного хозяйства, начиная от массовой радиофикации и заканчивая ЭВМ). Можно сказать, что для советского общества этого времени высокая квалификация работников превратилась из трудноразрешимой проблемы в нечто, не требующее особых затрат: люди старались получить максимально возможное образование, даже если это не давало прямых выгод. Более того, они посвящали знаниям и творчеству и свое свободное время, предпочитая это традиционному отдыху. (Например, широкую популярность в данное время приобрели научные лекции и посещение библиотек, где фаворитами были не традиционные детективы и «дамские романы»,  а научно-популярная литература).

Ну, и конечно, данное увлечение не ограничивалось исключительно естественными науками. Страсть к новым знаниям перекидывалась и на такие, казалось бы, несвязанные области, как музыка или литература (да, и в общем, на искусство, как таковое в целом). Середина XX века характеризовалась настоящим «читательским взрывом», когда потребности в литературе стали опережать возможности полиграфической промышленности (эта тенденция продержалась вплоть до 1990 годов, несмотря на постоянный ввод новых типографских мощностей). То же самое можно сказать и про остальные области искусства: желающие попасть «осаждали» не только театры, но и филармонии, а на художественные выставки выстраивались огромные очереди. (Правда, подобный взрывной спрос нес не только благо. В условиях «недостачи предложения» люди, занимающиеся созданием «художественных ценностей», получили возможность, мягко сказать, работать, не слишком напрягаясь. А еще точнее, гоня откровенную халтуру.) Но данный аспект проявился уже позднее, да и, если честно, он не был особо фатален: при ином развитии событий данная проблема была бы скомпенсирована в будущем взрывным же ростом всевозможного творчества. Но это – уже отдельная тема. Пока же можно сказать, что к середине XX века советский человек представлял собой не просто образованную личность, но личность, способную к восприятию огромного массива информации. И даже способного делать из этой информации определенные выводы.

* * *

Для подобного человека понятие «личный авторитет», конечно, падало крайне сильно – по сравнению с раннесоветским временем. Советский человек 1950-1960 годов (по крайней мере, значительная часть общества) имела все, чтобы вполне самостоятельно разобраться в происходящем – разумеется, если ему давали данную возможность. Например, для советского человека данного времени вполне нормальным было вносить изменения в процесс производства  в виде многочисленных изобретательских и рационализаторских предложений. Для советского человека данного времени нормальным было, например, организовывать радиофикацию и телефикацию своих городов и сел – любительские телецентры во многих местах появлялись ранее, нежели государственные. Впрочем, только «техникой» активность того времени не исчерпывается: всевозможные инстанции, от редакций газет до партийных органов буквально заваливались предложениями изменить те или иные вещи окружающей действительности. А выход, скажем, на субботник, чтобы озеленить и благоустроить свой двор был самым распространённым явлением. (Впоследствии это, что не удивительно, так же негативно сказалось, так как «соответствующие» организации «расслабились» и часто пускали благоустройство на самотек…)

Понятное дело, что при подобном положении апелляция к неким авторитетам, или «суперавторитетам»,  вроде пресловутого «вождя народов», была уже невозможна. Именно поэтому никакого «культа личности» советских руководителей, пришедших к власти во второй половине XX века не «получилось» - т. е., стать абсолютными авторитетами им не удалось (более того, попытки создать видимость этого вызывали исключительно насмешку). Но феномен «культа личности» (вернее, феномен наличия в обществе «суперавторитета», что будет вернее) следует разбирать отдельно, тут же можно просто сказать, что наличие или отсутствие данного явление зависела исключительно от развития общества, а вовсе не от воли каких-либо лиц (включая и самого Иосифа Виссарионовича). Пока же следует заметить, что все это касалось не только отдельных лиц, но и таковой важной структуры, как партия. Рабочий класс (в широком смысле этого слова) банально перерос данный механизм, его уровень развития поднялся настолько, что для него уже не было смысла в выделении отдельных «авторитетов».  Можно сказать, что теперь любой работник на производстве имел все возможности получить коммунистическое мировоззрение (по крайней мере, не хуже, чем некие «специально подготовленные» лица).

Партия на это пыталась реагировать через резкое увеличение численности (с порядка 2 млн. человек в предвоенное время до порядка 9 млн. в 1960 годах). Однако при этом сама ее структура теряла смысл. Ведь подобное увеличение числа членов означало, что «вес» последних неизбежно падал, и если в 1920 годах (когда численность ВКП(б) составляла около 1 млн. человек) голос «простого» коммуниста еще что-то значил, то теперь он просто терялся в миллионах аналогичных голосов. (Провести полноценное партийное собрание с нормальным обсуждением на более-менее крупных заводах стало просто невозможным, поэтому подобные мероприятия неизбежно превращались в чистый ритуал.). Данная ситуация свидетельствовало о том, что резерв модернизации данной системы исчерпан, и дальнейшее увеличение числа членов партии просто превратит ее в чисто формальный (с т.з. выполняемых задач) механизм (что и случилось в итоге).

Но дело обстояло еще интереснее. Как уже сказано выше, индустриализация породила взрывной рост квалификации работников. Итогом чего стало указанное выше снижение «стоимости» этой квалификации. Что. в свою очередь, вело положению, когда развертывание высокотехнологичных отраслей приводило не к ожидаемому дефициту квалифицированной рабочей силы, а напротив, к усилению ее производства. Данный аспект приводил к тому, что модернизация страны становилась  аномальной по сравнению с модернизацией иных развитых стран: в ней преимущественное развитие получали предприятия и отрасли, ориентированные на самые передовые технологии. (Причем, можно сказать, что подобное свойство советской системы было неожиданно для самих советских руководителей, которые неожиданно оказались во главе технологического лидера мира).

Подобное можно отнести, например, к ракетно-космической программе, ставшей не только основой послевоенного рывка, но и полностью изменившей внешнеполитические реалии. С одной стороны, появление баллистических ракет обесценивало всю мощь вооружений Запада, и прежде всего, США. С другой – начавшаяся космическая гонка приводила к переносу конкуренции с капитализмом на выгодную для СССР почву, что создавало прецедент не просто игры на равных с прежними лидерами, но и возможности диктовать им свою волю. Правда, данный аспект не просто не был недооценен советским руководством, но вообще, оказался проигнорирован им. Единственное, что было сделано – некоторое сокращение потерявших смысл вооружений, да и то, временное. Но, в общем-то, понимание, что «активная война» в данный момент невозможна, возникшее в конце 1950 годов, в обществе присутствовало. (Это ощущение не было поколеблено даже «Карибским кризисом», а резкая реакция общества на «Афганистан» свидетельствует о том, что мысль о невозможности войны была нормой даже в 1980 годах.)

Однако не меньшее значение резкое снижение стоимости квалификации означало и для «внутреннего рынка». Оно давало возможность резко снизить стоимость производства широкого спектра изделий, отказавшись от идеи массового производства (основанного на труде низкой квалификации) и, по сути, перейти на мелко и среднесерийный метод. В таком случае страна получала дополнительные преимущества, поскольку, не обладая рынком, сравнимым с рынком условного Запада, СССР не имел возможности окупить требуемую современным обществом номенклатуру массовых производств (а включение его во внешний рынок, по понятным причинам, разрушало все преимущества социализма). А так страна оказывалась не просто способной к созданию широчайшего ассортимента производимой продукции, но и способной к значительному (по сути, бесконечному) расширению этого ассортимента, немыслимого для массового производства.

* * *

Таким образом, в СССР середины XX века проявилось основное свойство верно выбранного (на основании понимания диалектики) пути: созданная таким образом система оказывалась способна не только к «решению» текущих задач, но и преодолению своих будущих кризисов (при наличии понимания, конечно - о чем будет сказано ниже). Что же касается социального аспекта подобного явления, то его суть состояла в том, что при данном курсе возникала возможность решить самую серьезную проблему индустриального общества — рост отчуждения. В самом деле: повышение квалификации означало, что не только специалист, но и рабочий (имеющий среднее образование) мог примерно представлять, что он, в общем-то производит. А намного меньшее, нежели при массовом производстве, разделение труда еще больше упрощало данную задачу.

В итоге получался довольно большой «слой» низкоотчужденных производств, для которых — учитывая общую высокую активность советских людей — вполне возможно было сказать, что они подошли напрямую к тому барьеру, что отделяет иерархические социальные структуры от неиерархических. Где вместо традиционного разделения на начальство и исполнителей действовало бы деление просто на участников разных производственных операций. (Самое интересное, что рецидивы подобного отношения к руководству встречались на многих предприятиях «оборонки» вплоть до последнего времени, и лишь сейчас «новое», вестернизированное начальство начало «вымарать» этот «пережиток совка».) Причем, подобное отношение не означало анархии  и «принятия решений голосованием»: руководитель по прежнему имел огромное значение, но исключительно, как человек, осуществляющий производство. Вместо, казалось бы, «вечного» начальника на сцену вышел новый тип руководителя, которого можно назвать «генеральным конструктором».

Разумеется, он возник еще до войны, но именно в послевоенное время всевозможные «генеральные» стали одним из определяющих фигур советской жизни. Можно упомянуть Туполева, Королева, Челомея и т. д., в том числе, и научных руководителей, вроде того же Курчатова или Харитона. Именно они приходили на смену привычным для прежнего времени «сталинским наркомам» и директорам. Различие понятно: вместо абсолютного авторитета, поддержанного мощью государственного аппарата, их влияние было основано на «авторитете условном», связанном с конкретным проектом. Причем, подобная система распространялась не только на самые высшие эшелоны. На более низких этажах производственной пирамиды выстраивались такие же отношения. Даже в 1980 годах не являлось редкостью прямое общение директора завода или главного инженера, например, с высококвалифицированным рабочим или инженером Более того, зачастую этот рабочий или специалист имел авторитет, более высокий, чем его «начальство», что объяснялось высокой важностью его работы для общего дела.

Подобное состояние общества окончательно обесценивало идею партийного руководства , и номенклатуры, как таковой.  В недрах прежней советской системы сформировался локус нового общества, преодолевающего недостатки прежнего типа. А значит, рано или поздно, но он должен был или выйти на этап полноценного развертывания. Или – исчезнуть, как и случилось в реальности. Впрочем, подобная неопределенность присуща каждому локусу по определению. Но можно сказать одно – «номенклатурная проблема», выглядящая сегодня практически неразрешимой, на самом деле, таковой не являлась. Она вполне могла быть решена на основании имеющихся в середине XX века процессов, более того, для этого не требовалось какого-то особого сверхзнания. Напротив, для этого нужно было всего-навсего определенной поддержке тем процессам, которые реально существовали в советской системе. А далее – диалектическое развитие подтолкнуло бы советское общество к дальнейшей коммунизации общества, к замене раннесоциалистических механизмов управления на более совершенные.

Более того, если бы упор на высококвалифицированный труд и на «квалификационноемкое» производство был бы сделан, то СССР мог получить еще один механизм, усиливающий движение к коммунизму. Речь идет об электронной информационной системе, которая позволила бы сократить информационное сопротивление до минимума. Разумеется, на ум сразу же приходит всемирная компьютерная сеть Интернет, однако следует понимать, что между гипотетической советской информационной сетью и Интернетом есть огромная разница. А именно – «время Интернета» пришлось на период величайшего провала в истории человечества и господства самых хаотических моделей поведения, в связи с чем Всемирная Сеть быстро превратилась во Всемирную помойку, наполненную высокоэнтропийной информацией. Гипотетическая советская сеть, напротив, охватывала бы время высокой негэнтропии, что несло бы совершенно иные возможности. В частности, она позволила бы еще более уменьшить отчуждение труда, дав возможность объединять разные коллективы в системы более высокого уровня (которое до того осуществлялось через «устаревшие» бюрократические процедуры). Ну, и конечно, она на порядки бы повышала скорость изменений, давая менее инерционным новым формам неслыханную фору.

* * *

В реальности такая система действительно проектировалась – речь идет о знаменитой ОГАС В.М. Глушкова. Но не была реализована. Проблема состояла в том, что ОГАС вышла на стадию активной разработки уже тогда, когда «пик» негэнтропийных тенденций был пройден и страна стремительно стала проваливаться в воронку будущей катастрофы. Глушкову не хватило, буквально, нескольких лет: работа над ОГАС была начата уже тогда, когда руководство сделало открытую ставку на поддержание прежней, номенклатурной системы, а народ с этим согласился. Впрочем, именно поэтому не следует особо драматизировать неудачу Глушкова – это не советская катастрофа была связана с неудачей ОГАС, а неудача ОГАС была связана с советской катастрофой. Поэтому тут ОГАС, скорее, индикатор: если бы удалось ее запустить, это означало бы, что советское общество благополучно миновало опасный барьер, и получило «допуск» на дальнейшее развитие. А уж на этом этапе подобная система и становилась очередным  катализатором  развития, сдвигая общество в сторону низкоотчужденного труда.

Однако как раз этого не было сделано. Впрочем, ситуация была еще хуже: указанный локус просто не замечался ни массами, ни руководством – которое старательно пыталась «запихать» все происходящее в рамки привычной парадигмы. Причем речь ни в коем случае ни идет о сознательном противодействии новому – о чем сейчас нередко говорят, ведя речь о вреде, наносимой обществу советской номенклатурой. (Однако это все послезнание – тогда, в середине века, ни одному начальнику, включая высшее руководство, не могло даже прийти в голову то, что он, видите ли, тормозит формирование новых тенденций в обществе.) Никакой «борьбы номенклатуры за свое место под солнцем» не было – было простое и банальное непонимание советских руководителей происходящего.

Это можно хорошо увидеть на примере того же ОГАСа. Сейчас очень часто встречается высказывание о том, что разработка системы была свернута искусственно, особенно после выхода на Западе статей, наподобие пресловутой «перфокарта управляет Кремлем». Подобные утверждения представляют собой всего лишь перенос современных представлений в ту эпоху (особенно о важности западных публикаций). На самом деле, процесс принятия идеи ОГАС и отказа от нее хорошо задокументированы, начиная с воспоминаний самого В.М. Глушкова. И при рассмотрении их становится видно, что противники данной системы исходили не из каких-либо корыстных интересов (и, уж конечно, не из-за ненависти к прогрессу или мысли о том, что «компьютеры захватят мир»), а из вполне практических соображений. Система была, во-первых, очень дорогой – порядка 20 млрд. рублей. А во-вторых, было непонятно, что зачем надо разворачивать столь сложную программу, если все нормально (ну, почти, есть некоторые проблемы, но в целом не «ужас-ужас»). В этом смысле, выбор Косыгина в пользу «либермановской» реформы, которая «стоит ровно столько, сколько стоит бумага, на которой она напечатана», является строго рациональным. Если от экономики требуется всего лишь искоренение некоторых неприятных тенденций, то любой разумный человек выберет самое простое.

Вот тут то и лежит главный корень советских проблем. СССР 1960 годов был настолько сильным и устойчивым государством, что ему – как казалось – ничего не могло угрожать. А следовательно, ничего не могло угрожать и советским гражданам – и властям, и народу. Следовательно, не существовало никаких оснований для того, чтобы применять какие-то особые методы мышления. Это в 1920-1930 годы было понятно (да и то, не всем), что если не пробежать расстояние, лежащее между СССР и западными странами, то нас сомнут. А в 1960 годы, напротив, виделось, что страна вышла на путь лидерства и непрерывного подъема, и вряд ли найдется сила, способная изменить это положение. Про то, что настоящие кризисы всегда возникают «изнутри», мало кто задумывался. Да и вообще, почти полувековая жесткая борьба с внешним давлением привела к формированию особого мышления, в котором системному пониманию, в общем-то, не было место. Ведь очевидно, что если что-то не дает (на определенном этапе) явных преимуществ, то оно обречено на забвение.

И, разумеется, не следует забывать, что диалектика (вернее, диалектическое мышление, как таковое), представляет собой новое явление в интеллектуальной жизни человечества. Да, Ленин был мощнейшим диалектиком, который смог оттранслировать эту особенность в свое окружение – например, тому же Сталину (и не только). Но массового распространения данного способа мысли не произошло, и как только непосредственная опасность миновала, люди вернулись к прежнему, привычному и «экономному» способу (в лучшем случае – к рациональному мышлению, в худшем – к пресловутому «здравому смыслу»). Поэтому ожидать от них понимания системных особенностей советского общества, а уж тем более – работы с этими особенностями, было бы странно.

* * *

В общем, советские люди сделали то, что было самым ожидаемым решением. А именно – в отсутствии явных угроз оставили все как есть. Т.е., «законсервировали» общество в состоянии на середину XX века, предпочтя старые и проверенные решения «номенклатурного социализма». То, что это было «начало конца», стало очевидно только через двадцать лет, да и то, не всем. Впрочем, это уже совершенно другая тема…

Пока же можно сказать, что если рассматривать советское развитие, как диалектически развивающийся процесс, то становится ясно, что ничего особо фатального пресловутая номенклатура не несла. Более того, она являлась неизбежным и необходимым элементом форсированной модернизации страны – которая не просто выводила СССР в разряд индустриально-развитых государства и давала возможность выстоять в самой страшной войне в истории человечества. Она же, эта модернизация, создавала и основания для преодоления порождаемых ей проблем, давала все возможности для перехода на следующий виток спирали развития. И если бы эта особенность была вовремя осознана, то не существовало никаких препятствий для дальнейшего движения страны по направлению к коммунистическому обществу...
Tags: СССР, история, коммунизм, теория
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 52 comments