Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Почему называть Булгакова фашистом - неправильно

Забавно: увидел в топе вчера пост с интригующим названием "Булгаков- обыкновенный фашист." Пошел, разумеется, читать - а там замах на сто рублей, а удар на копейку. В смысле - переложение старой идеи о том, что в своей социал-дарвинистской книжке "Собачье сердце" Михаил Афанасьевич создал карикатуру на пролетариат.

Забавно это потому, что - если кто помнит - то подобные вещи часто писались в начале выхода из-под "капиталистического морока" в начале 2000 годов. Когда до значительного числа населения начало доходить, что принятые во второй половине 1980 годов идеи являются не просто вредными - а катастрофическими для его жизни. Тогда-то и началось ответное отрицание кумиров позднесоветского периода - в том числе и Булгакова. Ну, а "Собачье сердце" - вошедшее, кстати, в позднесоветскую жизнь не столько в виде книге, сколько в виде мегапопулярного фильма Бортко - понятное дело, попало под данный процесс.

Тогда-то и началось обвинение автора (почему-то именно писателя, а не режиссера - хотя см. выше) в антидемократичности и нелюбви к пролетариату. Кстати, интересно, что образ Шарикова тогда трактовался исключительно, как пролетарский - хотя даже из кино понятно, что это несколько не так. (В действительности данный персонаж может быть обозначен подобным образом только после того, как поступил в "отдел очистки". Что же касается его alter ego в виде Клима Чугункина, то последний являлся типичным люмпеном - вором с подработкой в виде балалаечника.)

Но сейчас, разумеется, подобная позиция выглядит довольно наивно. И потому, что сам Булгаков давно уже покинул разряд популярных авторов - став уделом незначительного кружка экзальтированных дамочек старшего возраста. (Тех, для кого "полеты Маргариты голышом" стали в свое время уделом сублимации сексуальной энергии.) Collapse )

Почему классическая литература – это фэнтази

Кстати, из описанного в предыдущем посте эффекта – а именно: сложности понимания современным человеком особенностей прошлого – вытекает множество интересных вещей. Например то, что все художественные источники «дореволюционного времени» нам имеет смысл воспринимать, как… фантастическую литературу. Точнее сказать – как фэнтази, описывающее жизнь и чувства неких «нечеловеческих существ», даже если речь идет о самой, что ни на есть, реалистической традиции. Скажем, о русской классике – которой нас замучили еще со средней школы, но которая на самом деле есть совершенно иное, нежели мы традиционно считаем.

Да,именно так: и Пушкин, и Достоевский, и Толстой для  современного человека неизбежно выступают такими же авторами «из жизни иных» произведений Толкиена, Льюиса или, скажем, Сапковского. В том смысле, что и те, и другие авторы описывают мир, законы которого современный человек с трудом может представить, и попасть куда он не может никаким способом. (Даже если уедет к каким-нибудь запрещенным в РФ талибам.) Более того: если честно, то мир какого-нибудь «Евгения Онегина» или «Войны и мира» гораздо более фантастичен, нежели «Властелин колец» или «Хроники Нарнии», и только привычность его мешает нам увидеть этот момент. (Просто потому, что Толкиен жил «ближе» к нам, нежели Пушкин – и более того, его сознательная деятельность пришлась на послереволюционное время.)

Конечно же, тут могут возникнуть вопросы – скажем, если «русская классика» есть фэнтази, то где там магия? Но на самом деле ответить на них легко: чудес в данных произведениях более, чем достаточно. Например, в том плане, что подавляющая часть героев подобных произведений банально не нуждается в труде. Да, некоторые из них «служат» - как, скажем, многие герои Гоголя – но даже эта служба работой может быть названа весьма условно. Поскольку относится она не к производству неких благ – а к распределению уже отобранного у производителей между «верхушкой». (В некотором смысле данную деятельность можно считать управленческой – но не всегда и не везде.) Большая же часть героев «просто живет», проводя свое время в рамках неких ритуалов и событий, с физической Вселенной никак не связанных.

Однако с положением данных героев  эти ритуалы связаны весьма тесно. В том смысле, что именно от  их исполнения зависит то, будет ли счастлив исполняющий или нет. Например, в плане посещения балов, поскольку последние это вовсе не аналог современной дискотеки – как это кажется в школе – а реально магическое действо. В рамках которого изменяется «ход энергий» и призываются «высшие сущности». (Кстати, именно подобный смысл имели изначальные собрания аристократов – все эти общие поездания пищи и ритуальные танцы – которые впоследствии и выродились в балы и приемы.) Разумеется, протекают указанные вещи исключительно в символическом пространстве – но для элитария прошлого символы гораздо важнее «физики».

Просто потому, что главной задачей этого самого элитария выступают взаимоотношения с себе подобными. Причем, поскольку наносить «физические» удары противнику почти невозможно из-за сложной системы сдержек и противовесов – хотя и это делал на дуэлях, которые были официально запрещены, но при этом периодически происходили – то приходится ограничиваться ударами «ментальными». Да, именно так, в полном соответствии с идеей о магах и магии. Другое дело, что эти самый «удары» именовались интригами и сплетнями, но смысл от этого не меняется: они могли с легкостью ухудшить положение жертвы или, даже, физически убить. (Привести к самоубийству.)

И ведь подобными «ментальными войнами» или «войнами магов» заполнены самые скучные – на первый взгляд – книги «русских классиков». В которых те самые «лишние люди» - которые обрыдли нам до безумия на упроках литературы – выступают против «мнения света». Причем, это практически сквозной сюжет: описанные классиками ситуации с Онегиным, Печориным, Чацким, Безуховым или князем Мышкиным есть, фактически, идеальный вариант «магических войн». В которых «маги» или побеждают, или погибают, или «ломаются». Другое дело, что для авторов этих книг данная магия была реальностью, так же, как для нас реальностью выступает невероятное – по сравнению с прошлым – умение работать с физической реальностью. Collapse )

Про искусство - продолжение

К предыдущему посту .

Итак, в чем же состоит основная проблема искусства в современном понимании? А состоит она в том, что данная область человеческой деятельности продолжает воспроизводить стратегии, которые давно уже перестали быть актуальными. И главнейшая из них – это представление о редкости самих «творцов», о пресловутом таланте, который дается свыше и не может быть сформирован «земными средствами». Наверное, не надо говорить: откуда взялась подобная идея. Впрочем, можно очень кратко указать, что происходит она от «общеклассовой» концепции о неравноценности людей, согласно которой одни представители человеческого рода имеют изначальные преимущества, позволяющие им быть царями и прочими хозяевами. Понятно, что уровень «избранности» тут был разный – поэты ценились значительно «дешевле» царей – но смысл от этого не меняется. Поскольку «творцов», по любому, должно было быть мало – и значит, каждый из них имел неоспоримо высокое значение.

Разумеется, в действительности  подобное ограничение было связано исключительно с социальным устройством. В том смысле, что количество мест царей и аристократов – равно как мест поэтов и художников – в обществе было всегда ограниченным. (Как уже говорилось в прошлом посте, люди искусства веками жили в качестве «приживал» при хозяевах, и понятное дело, слишком большого количества их быть не могло.) Правда, до определенного времени это «уравновешивалось» недоступностью образования: понятно, что неграмотный человек стать литератором не сможет. Равно как не сможет стать художником тот, кого не научили рисовать.

Однако к концу позапрошлого столетия это ограничение начало исчезать. В том смысле, что уже не раз рассмотренное развитие массового образования привело не только к формированию массового слоя технических специалистов и работников бюрократических аппаратов. Но и к появлению возможности для массового художественного творчества. Разумеется, до определенного момента – пока мощность этого самого образованного слоя была невелика – данный факт еще удавалось вписывать в указанное выше «стандартное представление». (Об избранности, таланте и т.д.) Поскольку большая часть обучающихся занимались по «конкретным программам», специализируясь на конкретных профессиях. (Понятно, что количество специализаций на то же «искусство» было ограниченным.)

Но бурное развитие образовательной системы – случившееся после Революции 1917 года – создало условия, при которых «спектр» получаемых навыков резко вырос. Причем, это касалось не только «формальной» образовательной программы со школами-вузами, но и программы «неформальной», связанной с личным обучением (чтением, самостоятельными занятиями и т.д.) Более того, в СССР была создана мощная система дополнительного образования – те же художественные и музыкальные школы – в которых миллионам людей давали начальные навыки того же рисования (живописи) или игры на музыкальных инструментах.

Это состояние привело к тому, что количество людей, способных к художественному творчеству, выросло не на порядок даже – а на порядки. Однако представление о «месте», которое занимают в обществе творцы, осталось прежним. Более того, как уже говорилось, в нашей стране было создано сознательное «торможение» массового творения через систему «творческих союзов», которые только и могли «поставлять» культурный продукт «в массы». Collapse )

Про СССР, писателей и литературу

Товарищ Коммари  в очередной раз изумляется тем, насколько сильно ненавидели СССР советские же писатели. И это притом, что именно в Советском Союзе данная категория лиц имела прекрасные условия жизни, превышающие уровень жизни значительной части остального населения. И наоборот – после падения страны не только количество писателей сократилось на порядок, но и их положение в обществе существенно упало. (В особенности это относится к последнему десятилетию, но о нем будет сказано чуть ниже.)

То есть, совершенно очевидно (даже без товарища Коммари), что писатели – точнее, писатели-реалисты, что крайне важно – в советское время находились на однозначно «высоком» социальном положении. В том смысле, что через систему Союза писателей и государственного книгоиздания им обеспечивались высокие тиражи печати и вытекающая отсюда повышенная оплата – и в денежном, и в «натуральном» эквиваленте. (Скажем, в виде системы государственных дач-санаториев, всегда доступных для данной категории граждан.) При этом вне подобного положения реальный спрос на производимую литераторами «продукцию» был крайне низким – что можно было прекрасно увидеть в те же 1990 годы. Когда оказалось, что «современных реалистов» мало кто желает читать.

Вот фантастов читали – пускай даже гонорары их в то время были невелики. Детективщиков читали. Разного рода постмодернистов – вроде Пелевина или Проханова – читали. А вот продолжателей «великой русской литературной традции» - нет. Причем, это касается и прозаиков, и поэтов. (Последние после 1990 годов, ИМХО, вообще перестали существовать, как явление. Превратившись исключительно в «завсегдатаев тусовок» - вроде того же Быкова-Зильбельтруда.) Так что сводить все исключительно к «дороговизне книг» не стоит. И даже объяснения данного явления через необходимость времени на «серьезную литературу» так же оказывается не таким уж и очевидным. В конце концов, ту же «настоящую» классику – вроде Достоевского или Шекспира – покупают, пускай и в намного меньшем количестве. А «наших современников-реалистов» - нет.

То есть – как и пишет товарищ – Коммари, советские писатели, разрушив СССР, уничтожили и базис для своего существования. Кстати, ничего особо экзотического в этом нет: подобную судьбу имеют практически все сложные системы – в том смысле, что ВСЕ их проблемы (вплоть до гибели), как правило, проистекают исключительно из этих систем «внутренного устройства». (Например, в природных экосистемах подобные вещи происходят постоянно.) Тем не менее, определенный интерес «писательский вопрос», все же, представляет. Поскольку он показывает, как можно из определенно рациональных предпосылок построит т.н. «абсолютно ошибочную стратегию» - в том случае, если эти предпосылки относятся исключительно к «коротким стратегиям».

Дело в том, что само формирование «советской писательской среды» было явлением искусственным. По той простой причине, что  писатели дореволюционные – те самые «великие русские классики», которые прославили нашу страну – могли существовать только в особой социальной среде. (К «нерусским» это так же относится, но в данном случае они не рассматриваются.) Для которой был характерен зашкаливающе низкий уровень жизни абсолютного большинства – тех самых 80% крестьян и 10% промышленных рабочих. И одновременно – наличие достаточно обеспеченного «образованного слоя», для которого чтение книг было жизненной потребностью.

Да, именно так: российская дореволюционная интеллигенция существовала в условиях, при которых уровень информационного обмена с окружающей реальностью был крайне низок.Collapse )

Почему сейчас возмущаются редкостью чтения?

У Галины Иванкиной в ФБ увидел возмущение тем, что: «… им нужен СССР, чтобы ...читать? А почему я читаю и теперь и без картинок? Я даже (о, ужас) читала в 1990-х, причём, больше, чем до и после…» Надо сказать, что подобные мысли высказываются достаточно часто. И разумеется, не только по поводу чтения. Например, одно время – когда телевидение было крайне популярным – популярным было возмущение качеством показываемого по нему контента. Что, в свою очередь, вызывало «контрвозмущение» данным возмущением – в том смысле, что зачем возмущать этим, если можно просто не смотреть. (А смотреть что-то ценное, вроде «Мира дикой природы» и канала «Культура».)

Самое интересное тут, разумеется, то, что подобные «контрвозмущения» действительно кажутся неоспоримыми. Поскольку на самом деле непонятно, чем любителя чтения может возмущать ситуация, при которой все вокруг не читают – а, скажем, смотрят бразильские сериалы? (Для сегодняшней ситуации – сидят в соцсетях.) Или, например, чем любителя классической музыки может напрягать засилье «блатняка», Стаса Михайлова и русского рэпа? Ведь слушать-то русский рэп или смотреть «Просто Марию» его никто не заставляет! Скорее наоборот – «книгоман» в данном случае должен быть доволен, поскольку «конкурентов» на его любимые книги не наблюдается. И поэтому даже самые редкие издания – выпущенные тиражом в 500 экземпляров – он спокойно может найти в магазине. (Тогда как в советское время даже тираж в 500 тыс. экземпляров не спасал от дефицита.)

Но почему же тогда люди возмущаются? Они что, просто идиоты? Разного рода лоялисты – сторонники современности – неявно указывают, что дело обстоит именно так. Но на самом деле, конечно же нет. Поскольку на самом деле взаимодействие человека с источниками информации является гораздо более сложным, нежели принято считать. И участвуют в нем не только сам читатель и книга – или, скажем, зритель и фильм, слушатель и мелодия – но и некоторые не очевидные факторы. В том смысле, что восприятие любого произведения искусства становится возможным только тогда, когда присутствует некое смысловое поле. Просто потому, что это самое произведение есть – по умолчанию – «сжатое», «зашифрованное» отображение неких исходных мыслей и чувств, испытываемых автором. (Поскольку любой канал передачи – будь то текст, видео или аудио – всегда на много порядков уже, нежели требуется для «прямой» передачи авторской информации.)

А значит, воспринято оно может быть только тогда, когда у этого автора и у потребителя созданного им имеется один и тот же «ключ» – то самое «смысловое поле», благодаря которому и происходит сжатие/распаковка заложенных в произведения смыслов. (Т.е., когда и автор, и потребитель знают примерно одно и то же.) Отсюда нетрудно догадаться, что оптимумом для «информационного контакта» выступает ситуация, при которой «смысловое поле» едино для всего социума: это позволяет не особенно «напрягаться» при восприятии произведения. В условиях же, когда данное «поле» фрагментировано, разбито на не пересекающиеся фрагменты – как, например, у любителей «классики» и поклонников «моргенштернов» - данная задача несколько усложняется. Поскольку в данном случае человеку приходится «иметь в сознании» несколько отдельных «полей» - что, понятное дело, отнимает определенную часть «психической энергии».

Кстати, эта же особенность проявляется в «мультиязыковых» социумах. Скажем, в постсоветских, где любому образованному человеку приходится иметь в «мозгу» дублированное «смысловое поле» - на русском и национальном языках. (А наиболее «продвинутым» - еще и на английском. С соответствующими затратами.Collapse )

Какой действительный смысл романа «Таис Афинская»?

Сделаю паузу, и на время оставлю политико-экономическую тематику. И обращусь к тематике литературной – а именно, к творчеству Ивана Антоновича Ефремова. Конкретно же – к его последнему роману, «Таис Афинской». Надо сказать, что с этим произведением действительно есть одна значительная «интересность», которая обычно не замечается читателями. Дело в том, что «Таис» - это последнее произведение великого фантаста: оно опубликовано было уже после смерти автора. (Иван Антонович умер в октябре 1972 года, когда роман лишь начал публиковаться в журнале «Молодая гвардия».)

Подобный момент не может не удивлять всех, кто интересуется творчеством данного автора. Дело в том, что, во-первых, у самого Ефремова было огромное количество «проектов» - идей произведений, которых он хотел создать. (От научно-популярной книги по палеонтологии до романа-эпопеи из жизни Киевской Руси.) Во-вторых, работа писателя над книгами всегда была более, чем скрупулезной: она начиналась со сбора материала – что во времена «без интернета» было непростым делом – и продолжалась несколько лет. (Конкретно над «Таис Афинской» Ефремов работал три года, но собирать «папку» к ней начал еще раньше.) Ну, а в третьих, в последние годы жизни – после тяжелого сердечного приступа 1966 года – Иван Антонович жил в понимании, что времени у него осталось мало.

И значит, необходимо работать только над самым необходимым. Именно поэтому та же научно-популярная книга по палеонтологии была заброшена – хотя работа по ней уже была проделана большая. (На самом деле, конечно, очень жаль, что так произошло: популярная палеонтология не просто от известного палеонтолога, но от палеонтолога с немалым литературным опытом – это была бы очень интересная работа.) А вот повесть «Долгая заря», посвященная вопросу преодоления Инферно в обществе, напротив, была превращена в роман «Час Быка». Ставший главным произведением Ефремова – и одновременно, практической иллюстрацией большинства его идей. (Самая главная из которых -  «теория Инферно» - и сейчас является одним из базовых составляющих будущего человеческого «прорыва».) И вдруг – писатель тратит свое время на создание приключенческого романа, да еще и с «эротическим контекстом»!

Ведь именно так воспринимает «Таис Афинскую» большая часть читателей. То есть, видит в ней что-то «подростковое», развлекательное – «про гетер», «про Александра Македонского». (Пускай и со значительными «вставками» в виде описания исторических реалий.) Разумеется, подобную (развлекательную) книгу автор мог бы написать вначале своей карьеры – скажем, в качестве продолжения сборника «Эллинский секрет» или повести «На краю Ойкумены». (Написанной в 1945-46 годах.) Но после «Туманности Андромеды», «Лезвия бритвы», и, конечно же, «Часа Быка» подобный вариант выглядит странным.

Но странность эта поверхностна. Поскольку в реальности «Таис Афинская» является вовсе не тем, чем кажется на первый взгляд, и ее последовательность – после «Часа Быка» - вполне закономерна. Поскольку основной смысл произведения состоит вовсе не в «показе греческих реалий эпохи Александра», и уж конечно, не в пресловутых «сиськах-бедрах» - на которые так любили обращать внимание позднесоветские люди. («Зажатые» между уходящей уже, но еще сильной «традиционной моралью», сохраняющейся от недавнего традиционного же общества, и «жаждой эротики», неизбежной для общества раннеиндустриального.) А в совершенно ином: в показе того, что даже в самом что ни на есть инфернальном обществе возможно проявление «высших» человеческих качеств. Дружбы, стремления к знаниям, а главное – любви к людям. Гуманизма, немыслимого – на первый взгляд – в мире рабовладения.

И реальная причина появления «Таис Афинской» состояла в том, что последние годы жизни Ефремова прошли «под знаком» пессимизма – и не столько из-за состояния здоровья, сколько из-за понимания того, что «эта итерация» перехода человечества к рациональном устроенному обществу провалена. Да, именно так: если в начале 1960 годов – в момент написания и выхода «Лезвия бритвы» - Иван Антонович был уверен, что коммунистические тенденции в советском обществе будут лишь нарастатьCollapse )

Почему «Белая гвардия» Булгакова – антибелогвардейское произведение?

Интересно – но «Белая гвардия», а так же ее «театральная версия» «Дни Турбиных» - обыкновенно воспринимаются, как исключительно «пробелогвардейские» произведения. То есть, произведения, показывающие белых исключительно с «хорошей» стороны – и лишь «внешние обстоятельства» не мешают этим хорошим людям достичь победы. Но так ли это? В смысле: действительно ли показанные в данном произведении люди являются если не идеалом, то, хотя бы, достойными представителями человечества. Как не странно – нет. И речь идет даже не о реальных белогвардейцах, но о тех героях, которые описаны Михаилом Афанасиевичем в указанном романе.

Ведь о чем, по сути говориться там? А говориться о том, как в бывшем русском городе Киеве бывшие русские офицеры (и примкнувший к ним врач Алексей Турбин) служат… гетману Скоропадскому. Который, в свою очередь, является главой т.н. «Украинской державы» – диктаторского образования, созданного на территории южных губерний России под протекторатом Второго Рейха. То есть, фактически занимаются тем, в чем принято обвинять коллаборационистов во Вторую Мировую войну. А именно: помогают удерживать немецкий суверенитет и обеспечивать немецкие интересы в своей стране. (Которая, кстати, совсем недавно вела с Германией войну.)

Впрочем нет: разница есть. Поскольку коллаборационисты, хотя бы, выступали под знаменем «своего государства». (Скажем, вишисты декларировали себя, как французы.) Здесь же все – начиная с символики и заканчивая концепцией существования данного «государства» - было именно антирусским. В том самом смысле «Украина – как антироссия», в котором принято обвинять современные украинские власти. Обвинять, в большинстве случаев, справедливо – однако от этого суть приведенной в «Белой гвардии» коллизии не меняется. Поскольку «Украинская держава» на немецких штыках с самого начала не была, мягко сказать, русской.

Еще раз вдумайтесь: люди, которые позиционируют себя, как «русские патриоты», и которых разного рода критики позиционируют нам, как «русских патриотов», в реальности оказываются банальными прислужниками Второго Рейха. При этом, разумеется, эти герои рассуждают о своем патриотизме, и о любви к России – но основание своего существования при этом знают четко. Как пишет сам Булгаков про завершение этой «оперетки»: «…Немцы оставляют Украину. Значит, значит – одним бежать, а другим встречать новых, удивительных, незваных гостей в Городе. И, стало быть, кому-то придется умирать…» То есть, и автор, и описываемые им люди (во многом, являющиеся отражением реальных людей) именно наличие немецких штыков признавали за  единственно реальную гарантию существования своего мира. И понимали, что без этого фактора вся эта «патриотическая братия» в эполетах и мундирах не значит ровным счетом ничего.

Собственно, Булгаков тем и ценен нам, что – при всех своих более, чем правых взглядах – показывает картины происходящего совершенно безжалостно, безо всякого приукрашивания. Причем – это касается, прежде всего, тех героев, которые назначены в «положительные». Кстати, в других произведениях данного автора – например, в «Собачьем сердце», и в особенности, в «Мастере и Маргарите» - эта особенность проявляется еще ярче. МиМ, вообще, произведение очень специфическое в плане отношения к героям – но о нем надо говорить отдельно. Тут же можно только отметить, что Булгаков с потрясающей точностью проводит своих персонажей к их полностью запланированному поражению. Collapse )

Роман "Что делать?", как пример успешного социоконструирования

Кстати, интересно, но одним из самых первых, и при этом - достаточно эффективных примеров - «литературного социоконструирования» стал роман Николая Чернышевского «Что делать?». Да, та самая скучная, бессмысленная и неприятно толстая книга, которой давились, зевая, поколения советских школьников. И, конечно же, не желали верить, что в свое время – в 1860, 1870 и даже 1890 годы – указанное произведение было практически культовым у российской молодежи.

Однако дело обстояло именно так: популярность книги во второй половине XIX столетия была велика. И дело тут даже не в том, что в условиях тогдашней «информационной недостаточности» многостраничность и многословие не воспринимались, как недостаток – скорее, наоборот. (Многие тогдашние «чисто развлекательные» романы выглядят еще более толстыми и раздутыми, нежели «Что делать») Но и, прежде всего, потому, что именно в данном произведении молодые люди того времени находили то, что искали до этого «на ощупь»: как не странно, это был ответ на вопрос «что делать?»

В том смысле, что – получив более-менее серьезное образование (надо ли говорить, что под «молодежью» тут подразумевается т.н. «разночинская» молодежь) – они «неожиданно» увидели, что окружающая реальность крайне далека от преподанных им идеалов нравственности и морали. Да, именно так: молодых чиновников и специалистов учили, прежде всего, логически мыслить, ибо эта способность требовалась для государства. (Не всех научили, конечно, но сути это не меняет.) А они эту самую логику взяли – и применили не только для работы, но и для «обыденной жизни». И увидели вдруг, что при декларировании условных «не укради», «не лги» и «не прелюбодействуй» очень многие крадут, лгут и прелюбодействуют, путают Отечество и «Его Превосходительство», а самое главное, относятся по скотски к простому народу.

Понятно, что указанная ситуация вызывала когнитивный диссонанс, который надо было решить.Collapse )

Про литературу. Завершение

На самом деле разрешение описанного в прошлых постах (1, 2) противоречия, как уже говорилось, состоит в том, чтобы придать литературе «вектор будущего». Кстати, название «фантастика» для данного направления является не слишком удачным: данное понятие охватывает слишком много направлений даже в случае, если рассматривать ее лишь как science fiction.  И разумеется, включает в себя не только «будущеориентированные» произведения, но и те, которые относятся исключительно к настоящему или прошлому. (Скажем, пьеса «Иван Васильевич» Булгакова – это фантастика.) И наоборот –проявления «вектора будущего» может наблюдаться во вполне реалистических литературных произведениях. (Например, гайдаровский «Тимур и его команда» - который являет собой один из характерных примеров этого самого «вектора».)

Другое дело, что, в любом случае мы будет тут иметь факт создания автором чего-то, чего никогда до него не существовало. То есть, не только описание (отображение) текущей реальности, но и привнесение в нее новых сущностей. Причем, сущностей не абы каких – а тех, которые имеют очевидную вероятность возникнуть в ближайшее или удаленное время. (То есть, изображение домовых и кикимор в данном случае в данную категорию не входит. Хотя это, понятное дело, новые сущности относительно текущей реальности.) Собственно, именно в подобном духе и должно было происходить развитие соцреализма – литературного направления, заложенного еще до Революции Алексеем Максимовичем Горьким, и основанного на «введении в реальность» несуществующих но возможных (и желательных) моделей поведения людей.

Кстати, Горький поступал именно так, как описано выше: вводимые им герои жили в незнакомой для читателя среде. Скажем, в «мире сезонных рабочих», кои для российской интеллигенции были дальше, нежели те же марсиане. (А то и просто придумывал сказки никогда не существовавших народов – вроде «Старухи Изергиль».) Однако понятно, что этот прием стал невозможен после отмены сословного деления и начала активного «перемешивания» населения в советское время. А так же – роста образованности населения и развития систем общественных коммуникаций. (Что уничтожило «реалистическую» возможность существования  «укромных уголков мира», где могла бы существовать «альтернативная цивилизация».) Поэтому последующие соцреалисты вынуждены были или сиротливо «жаться к реальности». (С уже не раз описанными перспективами.) Или же – переходить в область очевидной фантастики, где любые допущения становились возможными.

Разумеется, сделать это смогли «не только лишь все».Collapse )

Про одну литературную проблему

К предыдущему  посту.

Для того, чтобы понять: в чем же состоит проблема реалистической литературы (искусства), приведу один локальный пример. А именно: вопрос взаимоотношения автора с таким социальным пороком, как пьянство. Напомню, что до недавнего времени пьянство было очень серьезной проблемой, пронизывающей все общество. О том, с чем это было связано, надо говорить уже отдельно. (Впрочем, я неоднократно обращался к данной теме.) Ну, а если кратко, то стоит понимать, что «пройти» процесс взрывной урбанизации без роста потребления алкоголя было просто невозможно.

Напомню, что с 1930 по 1970 год соотношение городского/сельского населения сменилось с 20/80 на 70/30. Наверное, тут не надо говорить, что подобная смена фундаментальных основ бытия – а речь идет не просто о переезде из деревни в город, но о переходе с индивидуального крестьянского хозяйства к индустриальному производству – не могла пройти бесследно для человеческой психики. Поэтому – несмотря на все позитивные последствия этого шага – рост потребления алкоголя наблюдался вплоть до самого конца 1970 годов. В 1980 – как это не покажется странным, он остановился. Что было связано с приходом в жизнь уже полностью городских поколений. (Ну, а о том, почему в 1990 годы началась «новая итерация» роста пьянства, думаю, говорить не нужно.)

Подобный процесс, разумеется, был присущ любым странам, прошедшим через подобную трансформацию – однако к 1970 годам урбанизация там давно уже завершилась. Впрочем, в данном случае это не важно. А важно то, что у писателя (или, скажем, художника), жившего в тот период, возникала очевидная дилемма: изображать это явление в своих произведениях или нет. Может показаться, что никакой проблемы тут нет: конечно же, надо изображать, если такая вещь существует. Но данное решение имеет очевидные недостатки. Состоящие в том, что изображение социально-разрушительных явлений в массовой литературе (картине, кинофильме) социально опасно.

Дело в том, что книга (не говоря уж о кино), где показывается то или иное неприятное явление, фактически, ведет к его «легитимизации», снижению порога допустимости и даже – пропаганде. О том, почему так происходит, надо говорить отдельно. Collapse )